Юрий Карабань критически осматривает его, роняя: «Пока нет глубокого снега, будем менять правую гусеницу». Представить себе, как это он сможет сделать в глухом лесу, без подъемных приспособлений и помощников, я даже не пытаюсь.

Карабань давно на пенсии. До выхода на отдых, Юрий работал вертолетчиком в Сыктывкарском авиапредприятии. 25 лет в небе. За эти годы облетал весь Север: от мыса Харасавэй в Заполярье до вятских увалов на юге. Выполнял санитарные рейсы, помогал газовикам и нефтяникам строить в тундре буровые, тушил горящие леса, возил вахтовиков и срочные грузы.

Но главным призванием заслуженного летчика была, по общему признанию, воздушная охота. Весной 2004 года, когда невиданно расплодившиеся волки порезали огромное количество оленей в стадах коми оленеводов, мне приходилось слышать, как сокрушались люди в северных селах Ижма и Петрунь по поводу того, что в Коми сегодня не осталось таких вертолетчиков, как Карабань.

— Даже, когда нам государство деньги выделяет, вертолеты с волчьего промысла возвращаются пустыми, — говорил мне бригадир оленеводческого хозяйства «Ижемский оленевод» Прокопий Артеев. — А вот Карабань, если он поднимался в воздух, обязательно находил и уничтожал волчий выводок.

— Главное тут уметь поймать свежий след, — рассказывает Карабань, — Остальное дело техники – подвести машину к выводку и плавно управлять ею, чтобы стрелки могли без труда попасть в волков.

С воздуха Карабань все эти годы примечал не только волчьи дорожки. Глаза невольно фиксировали все необычные следы, оставленные человеком на бескрайних просторах тундры и тайги. Юрий сегодня один из главных экспертов в Коми по космическому загрязнению территории. В республике, которая много десятилетий соседствует с космодромом Мирный, расположенном в Архангельской области, действуют несколько полигонов, на которые приземляются отработанные ступени космических ракет. Самый крупный полигон – «Вашка», в Удорском районе.

В советские времена единственным способом утилизации ступеней был подрыв. После каждого запуска солдаты прочесывали лес, находили упавшую ступень и взрывали ее. Взрывом металл расплескивало на десятки метров. В девяностые годы прошлого века, в связи с экономическими трудностями, даже взрывать упавшие части ракет перестали. Их в тайге накапливалось все больше и больше, вызывая все большую тревогу местного населения. Именно тогда Юрий Карабань стал первым удорским сталкером.

Когда Карабань увольнялся из авиапредприятия на пенсию руководство предложило ему в счет оплаты накопившихся долгов по зарплате огромный авиационный тягач. Юрий недолго думая, согласился. Тягач долгое время стоял без дела на даче Карабаня под Сыктывкаром, вызывая восхищение пацанов и нарекания соседей.

— На пенсию в те годы прожить было трудно,— вспоминает Юрий. – К тому же оказалось, что и работу пожилому человеку найти нелегко. Вот и пришла в голову мысль заняться сбором космического металлолома.

Вместе с другом Михаилом Лапицким, Карабань перегнал вездеход на Удору. Осенью они срубили небольшое зимовье и с первыми морозами приступили к делу. Места падения ракет Карабань знал по памяти наизусть. Но одно дело видеть обломки с воздуха, другое, отыскать их на земле. Вдвоем они долго отрабатывали технологию сбора и утилизации космического металла.

Их сегодняшняя технология почти не отличается от той, что Карабань и Лапицкий применили в первый год. Сначала сталкеры находят саму ступень. Поиски ее мало отличаются от поисков грибов. Разве что времени уходит намного больше. И еще, отличие в том, что Карабань всегда знает, в какой стороне его ждет удача.

Отыскав многометровую махину, сталкеры исследуют ее на безопасность. В тайге лежат немало таких ступеней, в которых в качестве топлива использовался ядовитый гептил. К ним можно приближаться лишь по прошествии десяти лет после падения. Если часть ракеты не представляет опасности для здоровья, ее огораживают флажками. Обратную дорогу отмечают затесями на деревьях и наносят путь на карту. Это необходимо для выписки лесобилета. До самого места падения сталкеры рубят просеку. Зимой, когда выпавший снег скроет пеньки и неровности, за ракетой придет тягач и выдернет ее на площадку рядом с бетонкой.

— Вот и все, никакой романтики, — подводит черту Карабань. – Дальше остается лишь «болгарками» распилить металл на части и подготовить его к отправке.

Юрий чуточку лукавит – романтика есть. Иначе бы он не ездил зимовать за тридевять земель, бросая дом и семью на долгих девять месяцев. Есть в его работе и риск, без которого любому летуну жизнь кажется пресной. Во время их зимовок ступени ракет не раз падали в непосредственной близости от избы. В последний раз многотонная ступень вспахала землю в тридцати метрах от избушки, в которой ночевали мужики. Прислушиваясь к дикому вою, с которым ступень падает вниз, мужики и боялись, и радовались: «Прямо к разделочной площадке летит!»

Несмотря на то, что только каждая ступень сулит сталкерам около пяти килограммов одного лишь серебра, не считая другого металла, богатств за годы поисков ни Карабань, ни Лапицкий не снискали. Затраты съедают всю получаемую прибыль. Заработок Карабаня сопоставим с тем, что он получал, работая вертолетчиком.

— Как регулируются ваши взаимоотношения с Министерством обороны? – спрашиваю Юрия. – Ведь упавшие ступени их собственность.

— У местных властей были огромные финансовые претензии к военным за загрязнение территории, — отвечает он. – Поскольку лишних денег нет, стороны пришли к решению – собранный на полигонах металлолом служит платой за загрязнение территории.

Начатое Юрием дело привело к появлению в районе крупной специализированных организаций по сбору космического металла. Одиноким сталкерам уже не под силу оформлять необходимые разрешения, строить специальные площадки для переработки металлолома. Все они работают «на хозяина». Юрий, с его вездеходом, а главное, с доскональным знанием тайги, и здесь незаменим. И все же, убежден, что нынешний зимний сезон у него последний. Он как никто знает — космического хлама на Удоре почти не осталось. Тайга вновь становится чистой.