Как начиналось «дело»

В августе — сентябре 1921 г. в Коми областную ЧК (зыроблчека) из Москвы от сотрудника облкомздрава Н.Г.Савченко стали поступать сообщения о недостатках в работе представительства Коми автономной области при Наркомате по делам национальностей. В октябре в Москву из Усть-Сысольска приехала комиссия, обнаружившая поразительный беспорядок в документации представительства. Член комиссии сотрудник зыроблчека Колыхматов 24 октября 1921 г. сообщал председателю областной ЧК Липовскому: «Канцелярия представительства… находится в самом хаотическом беспорядке… Видно, что тут хозяина не было, и кому не лень, тот и был хозяин… Что касается финансовой и хозяйственной стороны, то тут черт ногу сломит… Лучше было бы всю эту компанию собрать и всех предать к суду или прихлопнуть…» Дело завертелось… Пожелания чекиста Колыхматова отчасти сбылись — но об этом позже. А пока вернемся назад и посмотрим, как случилось, что потребовалось вмешательство Чрезвычайной комиссии.

Предыстория

Зырянский отдел при Наркомнаце РСФСР был создан 25 ноября 1918 г. для изучения насущных потребностей коми народа и содействия их удовлетворению через органы власти РСФСР. 19 декабря в Москву из Коми края были командированы М.А.Молодцова и Е.Ф.Вежева (зав.отделом и секретарь). Но уже в январе 1919 г. из-за сложного положения в Коми крае все сотрудники вернулись на родину для оргработы среди местного населения.

В сентябре 1920 г. на I Северо-Двинском губернском съезде по просвещению зырян решено было возобновить деятельность зырянотдела и направить туда Д.А.Батиева, А.А.Молодцову (сестру М.А.Молодцовой) и Г.А.Старцева. 1 ноября Батиев отправился в Москву, в середине ноября зырянотдел начал функционировать. Важнейшей задачей отдела стала организация автономного образования для коми народа. Вскоре, 17 ноября 1920 г. орган Наркомнаца газета «Жизнь национальностей» писала: «Несомненно, важной и неотложной задачей является вопрос об автономии коми — этого богатейшего угла Советской Федерации». 18 ноября Коллегия Наркомнаца назначила заведующим зырянотделом двадцатичетырехлетнего Д.А.Батиева. А.А.Молодцовой было двадцать пять лет, Г.А.Старцеву — девятнадцать…

Появление молодого Батиева на одном из ответственных и важных для судеб коми народа постов не было случайным. Его неуемная, порой бьющая через край энергия, недюжинные организаторские способности, уверенность в своих силах были к тому времени достаточно хорошо известны в Коми крае — недаром Батиев, единственный из троих был избран в зырянотдел единогласно.

Дмитрий Александрович Батиев родился 2 ноября 1896 г. в с.Гам, недолго преподавал в школах Гама, Жешарта и Айкино. С 1917 г. включился в общественно-политическую деятельность, был делегатом съездов крестьянских депутатов Яренского уезда (1917-1918 гг.), руководил волостным ревкомом, в 1918-1920 гг. входил в число руководителей Яренского уездного исполкома, участвовал в борьбе с белыми, был эсером, летом 1919 г. вступил в РКП(б), был избран членом уездного комитета партии.

Следующей ступенью наверх стал зырянотдел Наркомнаца, где Батиев с первых же дней развернул активнейшую работу. За какой-нибудь месяц сотрудники зырянотдела добились ряда важных результатов. I Всезырянский съезд (конференция) коммунистов, состоявшийся в январе 1921 г., принял специальную резолюцию, где говорилось: «Заслушав доклад о деятельности Зырянотдела Наркомнаца, конференция констатирует большие достижения в короткий срок для народа коми, как-то 1. Открытие зырянского педагогического института (Институт народного образования авт.). 2. Возможность созвать Первую Всезырянскую конференцию РКП большевиков. 3. Представление докладов в Президиум ВЦИК и Наркомнац о выделении в самостоятельную единицу народа коми и принципиальное согласие на это центральных властей Российской республики…»

Всезырянский съезд коммунистов принял решение о необходимости создания Коми автономной республики, избрал руководящие органы. Батиев стал заместителем председателя ревкома и кандидатом в члены обкома РКП(б). Это был наивысший взлет в его политической карьере. После съезда Д.А.Батиев вернулся в Москву. Пока готовились документы, обосновавшие необходимость создания Коми автономной республики, пока они проходили по инстанциям (в частности, через НКВД), минуло 3 месяца. 5 мая 1921 г. Президиум ВЦИК постановил «выделить народ коми в автономную область».

12 мая 1921 г. Президиум ВЦИК официально утвердил состав Коми (Зырянского) представительства (так стал называться бывший зырянотдел) при Наркомнаце: Д.А.Батиев — председатель, А.А.Молодцова — зам.председателя, В.Х.Елфимов — член коллегии. О Батиеве читатели уже кое-что знают. Скажем несколько слов и о его коллегах.

Антонина Александровна Молодцова родилась в 1895 г. в с.Тентюково (теперь часть г.Сыктывкара), преподавала в школах Вологодчины и Усть-Сысольска. С 1918 г. включилась в общественно-политическую деятельность, одной из первых летом 1918 г. вместе с сестрой, М.А.Молодцовой, вступила в усть-сысольскую организацию РКП(б). Василий Харлампиевич Елфимов родился в 1894 г. в с.Маджа, большевиком стал в 1917 г., принимал участие в I Усть-Сысольском уездном съезде Советов в 1918 г. Опыта работы в государственных органах у Молодцовой не было; Елфимова, хотя он и состоял некоторое время членом Северо-Двинского губисполкома, тоже не назовешь опытным деятелем. Всему приходилось учиться в процессе работы…

Куда уходили миллиарды

Представительство должно было заниматься завершением работы по образованию Коми автономии, привлечением в Коми область квалифицированных специалистов, исходатайствованием кредитов для областных органов, организацией поставок продуктов, одежды и т.д. и т.п. Дело, однако, оказалось не столь простым, как, возможно, поначалу представляли Батиев и его коллеги: им пришлось столкнуться с коррупцией, уже успевшей подобно ржавчине разъесть управленческий аппарат молодого Советского государства. Вот что показал на допросе в ГПУ упоминавшийся уже Н.Г.Савченко: «Вскоре после утверждения Коми представительства ВЦИКом наркоматы начали протекционно отпускать на нужды области все виды… снабжения… Говорилось открыто на заседаниях представительства, что все эти «протекционные» отпуски-получки были связаны со взятками, на что представительство смотрело как на должное, говоря «получаем на миллиарды, даем миллионы — не давать, значит ничего не получать, — мы не теряем, а наоборот приобретаем и т.д. Под такой подкладкой были получены грузы из Центросоюза, НКФ (наркомата финансов — авт.) (деньги), НКпрода — продукты, обувь, мануфактура, в том числе и продукты диетического питания для больных…» За все это приходилось платить нечистым на руку чиновникам, от которых зависело, дать ли товар немедленно или бесконечно откладывать исполнение заказа (в условиях всеобщего дефицита и жесточайшей регламентации распределения власть чиновника была огромной). Не буду оправдывать поступки Батиева, Молодцовой и Елфимова, но нельзя не учитывать, что если бы не эти вынужденные взятки, Коми область вряд ли получила бы такое количество средств и товаров…

О том, что к даче взяток вынуждала система, а не личные качества сотрудников Коми представительства, говорит такой факт: сменивший Батиева в представительстве В.И.Сорвачев (в январе 1922 года он стал председателем Коми облисполкома) также был обвинен в даче взяток, на сей раз сотрудникам Госплана (утрясали смету расходов, план социально-экономического развития Коми области). Вопрос о растрате Сорвачевым 400 червонцев, об устроенном им «ужине» для чиновников обсуждался в Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б), на областной партконференции. В конечном итоге, впрочем, дело кончилось тем, что поступок Сорвачева признали «некоммунистическим», и ему объявили строгий выговор… Стоит упомянуть, что по «делу» Зырянского представительства проходили не только сотрудники последнего, но и зам.комиссара облздрава И.С.Коканин, поручивший Савченко на деньги облздрава купить кое-какие вещи лично для себя, начальник автоотдела облтрамота С.П.Томашский, представлявший представительству подложные счета о покупке запчастей для автомашин.

Приходилось прибегать и к услугам маклеров, устраивавших необходимые закупки. При этом к рукам их, очевидно, прилипали немалые суммы. Одним из таких маклеров был московский нэпман Л.Н.Мадатов, который, согласно показаниям Савченко, «сам говорил, что он очень хорошо у зырян зарабатывает».

Ни у Батиева, ни у его коллег по представительству не было никакого опыта в обращении с большими суммами денег. Поначалу «жили они на редкость бедно, т.к. никакими материальными средствами не располагали» (из показаний Савченко). Лишь после официального утверждения Коми автономной области и ее представительства «им были отпущены первые ассигнования, кажется, в сумме 9 миллиардов рублей» (стоит, конечно, помнить о невероятной дешевизне денег в те годы). Тратили ли Батиев, Молодцова или Елфимов деньги на себя лично? Я в этом не уверен; напротив, полагаю, что корыстолюбие было чуждо им. Заявления Савченко и супруги Мадатова (последняя, в частности, грозилась, что расскажет, «как, дескать, каталась Молодцова на рысаках и сколько у представительства проедала на мороженое» — из сообщения Колыхматова) даны, вероятно, с целью запутать следствие, отвести от себя подозрение (о том, для чего это понадобилось, чуть позже).

Батиев, фактически единолично распоряжавшийся деньгами, очень слабо контролировал финансовые дела, строя свои отношения с партнерами, в основном, на доверии, а не на надлежащим образом оформленных документах (он вообще, судя по всему, терпеть не мог всяческих отчетов и прочей «канцелярщины», что отнюдь не украшает его как руководителя). Характерен такой эпизод, рассказанный Савченко со слов сотрудника представительства И.Д.Попвасева: когда однажды потребовалось уточнить расходование денег, «Батиев выгреб из портфеля разного вида клочки бумаги, годные разве только для уборной (были расписки даже на отрывках чистого поля газет). Всех документов было на сумму до 2-х миллиардов рублей». Узнав, что такие «квитанции» не годятся, Батиев, недолго думая, «часть этих «мелких» документов уничтожил, заменив «одним общим» и принял всю сумму на себя, надеясь получить с подотчетных лиц отчеты. Но… Батиев не знает многих подписей, а следовательно, и лиц, взявших у него авансы». В результате получилось, что все эти деньги «повисли» на нем лично, хотя сам Батиев не истратил на свои нужды ни копейки из них…

Часть денег ушла не туда, куда полагалось, потому что Батиев, хорошо знавший, что такое голодная студенческая и не только студенческая жизнь (он сам в начале 1920 г. был вынужден уйти со II курса юридического факультета Петроградского университета, заболев «на почве голодовки»), помогал учившимся в Москве коми студентам и командированным в Москву работникам Коми области.

Коми представительство развернуло бурную деятельность, связанную с перспективами экономического развития Коми области. Были заключены договоры на разработку лесных материалов, постройку кирпичных заводов в области, для развития пчеловодства были закуплены на Алтае пчелы на 20 миллионов рублей. Эти расходы, как и выплата задатков по расторгнутым позднее ревкомом договорам (250 миллионов), стали затем одним из главных обвинений, выдвинутых против Батиева, Молодцовой и Елфимова. Но возлагать ответственность за невыгодные договоры только на представительство несправедливо, так как все они обсуждались в ревкоме и других областных органах (в том числе и вопрос о закупке пчел) и не вызывали возражений. Были у Батиева и другие идеи: он, например, хотел организовать издание журнала на французском языке, чтобы о Коми области могли читать за рубежом.

Батиев занимался вопросами окончательного утверждения границ Коми области (закончившегося только в августе 1921 г.). Не обошлось и без перегибов. Так, Батиев своей властью распространил действие приказа N1 облревкома о вступлении последнего в управление Коми областью на территорию Коми-пермяцкого края. Уполномоченный ревкома Некрасов, получив в Перми этот приказ, поехал к коми-пермякам и объявил, чтобы отныне они не давали продналог губернским властям. Возник большой скандал, пришлось вмешаться центральным органам…Способствовала возникновению некоторой неразберихи и вторая печать ревкома, имевшаяся у Батиева.

Дезертир за работой

Далеко не всегда тщательно проводился представительством набор специалистов для области. В результате могло случиться, что случайный, с неясным прошлым человек оказывался затем на ответственном посту. Именно так было с Н.Г.Савченко, сыгравшем позднее едва ли не роковую роль в судьбе Батиева. Уроженец Томской губернии, большевик с 1909 г., Савченко находился на военной службе (врач и военком санчасти). Армейская жизнь ему надоела, и, поскольку его не отпускали со службы, Савченко (по его собственным показаниям) «с полным сознанием, будучи членом РКП(б), дезертировал из армии и на имеющемся у меня бланке санчасти…написал себе 6-ти месячный отпускной документ, поставил вымышленные подписи…»

Весной 1921 г. Савченко завербовался на работу в Туркестан, но пути туда, в Москве, встретил приятеля, который познакомил его с Батиевым. Савченко приняли на работу в представительство врачом, а через неделю он был командирован представительством «в Зырянскую область для организации облкомздрава» как уполномоченный Совета Труда и Обороны. В мае 1921 г. Савченко приехал в Москву на съезд наркомздрава, а также для закупок медикаментов в Германии через Внешторг, имея для этого несколько миллиардов рублей.

Медикаменты через некоторое время поступили в Коми область, затем последовали новые партии поставок. Но спустя 2-3 месяца в работе Савченко обнаружились недостатки. В постановлении коллегии Коми облкомздрава от 16 августа 1921 г. указано: «…замечены…частичные хищения…Груз безо всяких накладных…» Об этом поставили в известность Савченко и Коми представительство. Согласно показаниям А.А.Молодцовой, «о том, что с грузами облздрава не совсем благополучно», она и, очевидно, другие члены представительства узнали в августе. «Было созвано заседание коллегии представительства, на котором постановили: запросить подробный отчет от Савченко и отправить последнего в область».

Сохранилось несколько записок Батиева, адресованных Савченко (от 22 августа, 23 августа и т.п.), в которых он требовал, чтобы Савченко явился к нему для объяснений, предъявил бы копии ордеров на грузы. Савченко работал в значительной мере самостоятельно, причем отчаянно сопротивлялся попыткам Батиева установить контроль за его действиями. Он неоднократно обращался в облкомздрав и ревком, настаивая на том, чтобы его поставили «в условия автономной работы от представительства». Очевидно, неподконтрольная работа была ему выгодна. Похоже, Савченко было, что скрывать, особенно если учесть упоминавшиеся недостатки с доставкой грузов. Работник представительства Попвасев показал позднее на допросе, что слышал, как Савченко уговаривал другого работника представительства, А.И.Ошмяна, принять груз без накладных.

По странному и вряд ли случайному совпадению тогда же, когда обнаружились недостатки в работе Савченко, последний послал письмо в зыроблчека. В письме говорилось о злоупотреблениях Батиева и других работников Коми представительства. Потом он повторяет свое сообщение. Об этом же он позднее рассказывал на допросе: «Деньги раздавались… зырянским представительством всем… Таково было отношение Батиева к деньгам… Деньги у него кучей валялись на полу… Медикаменты без меня были представительством изъяты, и самый ценный ящик… с кокаином и другими ценными и ядовитыми веществами… вскрыт и расхищен». Савченко заявлял, что Мадатов будто бы «на деньги представительства скупал для тов.Батиева, Ануфриева, Алфимова (Елфимова — авт.) и Нахлупина ценности (золото, бриллианты)».

Пьянство

Возможно, Савченко стремился переложить свою вину за растраты на сотрудников представительства, а для того, чтобы это выглядело правдоподобнее, попытался представить их морально разложившимися, корыстолюбивыми людьми. Чтобы придать вес своим надуманным обвинениям, он воспользовался действительно имевшими место в работе представительства нарушениями, и в первую очередь упоминавшимися уже недостатками в составлении финансовой отчетности. Вероятно, были и дисциплинарные нарушения, в частности, пьянство, о котором говорил Савченко: «Из обкомздрава были отпущены спиртные напитки…, все это свезено в склад… Через день я… услышал в складе крики, брань, очевидно, была там драка. Зайдя, я увидел ящики с винами разбитыми, на полу массу пустой уже битой посуды и пьяные рожи красноармейцев-зырян и тт.Попвасева, Ануфриева…» «Ко мне явился в нетрезвом виде т.Батиев и потребовал отдать ему те два ящика, что я оставил у себя с алкоголем, он говорил, что у него будет ужин (с) наркомами и т.д.» (Батиев действительно был неплохо знаком со многими государственными и партийными деятелями, среди которых секретарь Президиума ВЦИК А.С.Енукидзе, зам.председателя Совнаркома А.И.Рыков — лечившийся позднее от алкоголизма в Германии, И.В.Сталин, М.И.Калинин, Е.М.Ярославский и другие.

Батиев и Елфимов по возможности открещивались от этих обвинений. Елфимов утверждал: «Пьянства при мне не было». Батиев заявил: «В большинстве случаев я не знал о выпитии, а узнавал после…» Видимо, какие-то факты имели место. Тем более что, как ни печально, подобные случаи отнюдь не были чем-то из ряда вон выходящим. Достаточно напомнить о том, как руководство Усть-Сысольского уезда отмечало годовщину Октября в 1918 г.

Председатель Усть-Сысольского уездного комитета РКП(б) В.И.Чуистов, председатель уисполкома В.П.Осипов, председатель уездной ЧК М.М.Ляпунов, уездный военком И.Г.Казаков и член Вологодского губисполкома А.А.Кузнецов для празднования первой годовщины Октябрьской революции взяли из аптеки несколько ведер спирта и устроили кутеж, длившийся довольно долго. Городские коммунисты, узнав об этом, собрались обсудить положение. Тогда уездные руководители вознамерились разогнать собрание, угрожая коммунистам револьверами и гранатами, крича «руки вверх» и угрожая всех арестовать. Но в конечном итоге в тюрьме оказались сами подгулявшие «отцы» города и уезда. Впрочем, позднее почти все они снова оказались на ответственных должностях. Стало быть, вера в их классовую сознательность не пропала после той знаменитой пьянки (да и то сказать — не религиозный же праздник отмечали, а пролетарский, коммунистический!).

Пьянство вообще было бичом местной парторганизации. Не случайно во многих решениях партийных органов один из пунктов рекомендовал усилить борьбу с пьянством среди коммунистов. Так, второй пункт резолюции II Усть-Сысольского уездного съезда РКП(б) (март 1919 г.) гласил: «Тех членов партии, которые появляются пьяные или будут дебошировать, исключать из партии и предавать суду». А устьвымские коммунисты на своем собрании 3 августа 1927 года постановили: «Поставить боевой задачей — ни одного случая появления в выпившем состоянии на глазах беспартийной массы. Как правило запомнить, что очищенное вино не для партийца, что пьяная болтовня контрреволюционному шагу подобна».

Пьянство было и непременной темой, обсуждавшейся на областных конференциях коми коммунистов. Так, местный партийный лидер А.Чирков на IY облпартконференции (март 1923 г.) пообещал: «Сплоченностью и единством наших партийных рядов мы организованно сумеем выбить нашу распущенность, пьяный угар…». Но обещание выполнить не удалось. На следующей облпартконференции (март 1924 г.) делегаты заявляли следующее: «Одной из ненормальностей и, пожалуй, главной среди работников партии является пьянство… Пьянство… наблюдается, главным образом, в самом областном центре» (Казаков). «Абсолютно непьющих среди нас едва ли кто найдется» (Юркин). «Пьянству летом и зимой подвержены работники советско-партийных аппаратов и руководящая часть», — с грустью констатировал и А.Чирков. Впрочем, досталось и самому Чиркову: В.И.Сорвачев «указал, как Чирков ходил босой по городу» (в состоянии опьянения). В ответ Чирков припомнил, «как Сорвачев бегал с ножом в Архангельске». К дискуссии по этой принципиальной и наболевшей проблеме подключились и другие делегаты, вступившиеся за секретаря обкома: «Выступление Сорвачева, который указывает на хождение т.Чиркова босиком без обуви — это для чего?… И мне хотелось бы задать вопрос т.Сорвачеву: всегда ли он ходит в обутках? И всегда ли он трезв?» (М.И.Попов). «Был грех — пил. Я грешил и сознался, пусть сознается и Сорвачев, что он пил в Архангельске и так пил, что с ножом гонялся за той буржуазией, с которой пил» (Никифоров). Какого-либо прогресса в борьбе с пьянством среди коммунистов не смогли найти и участники последующих областных партийных форумов: «Пьянство в организации почти поголовное, очень мало найдется непьющих товарищей» (YI облпартконференция, октябрь 1924 г.). «Основной болезнью в нашей организации является пьянство…» «Пьянство, хулиганство и прочее сильно отражаются в массе и подчас вызывают (у беспартийных) совершенно справедливые нарекания» (ХII облпартконференция, январь 1926 г.). Цитирование можно продолжить…Но вернемся в 1921 год.

Бегство Савченко

Письма Н.Г.Савченко сделали свое дело. Батиева вызвали в Усть-Сысольск. Он собирался взять с собой Савченко, 12 сентября послал ему очередную записку с вызовом и даже намеревался арестовать его, дав соответствующее распоряжение Ошмяну. Савченко пообещал выехать в Коми область, но вместо этого исчез. 15 сентября он отправил в облкомздрав заявление, в котором обвинил руководителей комиссариата в том, что те вместо помощи посылали ему людей, расхищавших грузы и т.д. «Такое отношение ко мне…считаю для себя чрезмерно дерзким и единственным способом воздействовать на Вас это значит уйти от Вас совсем со службы… Считаю себя свободным и устраиваюсь на другую службу, где нет Батиевых и нет разнузданного произвола политических недорослей…»

Уехав из Москвы, Савченко направился на юг, в Батуми, воспользовавшись документами Наркомздрава, будто бы для лечения, а на самом деле, как сообщал позднее в ГПУ тесно контактировавший с Савченко безымянный «информатор», «предполагая, что это место будет занято белыми, и он там останется, т.к. у него было много золота, и он мог бы безбедно жить». В Батуми, однако, уже не было ни белых, на меньшевистского правительства, и Савченко устроился работать в больнице под своим собственным именем, рассчитывая, что все обойдется…

Конец политической карьеры Батиева

Батиеву пришлось ехать в Усть-Сысольск одному. Он покинул Москву 14 или 15 сентября, а через день-два в представительство пожаловала комиссия РКИ Наркомнаца. А.А.Молодцова утверждала: «До ревизии РКИ я действительного положения дел не знала и не подозревала Батиева в злоупотреблениях». По ее словам, «выходило как-то так, что все дела справлялись Батиевым и Тебеньковой» (Евстолия Петровна Тебенькова — секретарь представительства, в 1921 г. вышла замуж за Батиева). «Правильно ли расходывались деньги Батиевым я не знаю», так как «на заседаниях представительства никогда председателем… не ставился вопрос, куда и как употреблять ту или иную сумму денег».

Когда Молодцова перед отъездом Батиева осведомилась у него о плане дальнейшей работы представительства, по ее словам, «последовал лаконичный ответ: Ленин не делает никаких указаний своему заместителю, когда он бывает в командировках». Молодцова показала, что «Батиев оставил дела представительства в самом хаотическом состоянии». После ревизии РКИ Наркомнаца Молодцова попросила прислать работников из области для налаживания дела. В ответ на это в октябре приехала областная ревизионная комиссия (5 человек, в том числе уже знакомый нам Колыхматов).

Приехав в Усть-Сысольск, Батиев еще участвует в работе руководящих органов области как их полноправный член. 25 сентября заседал Президиум обревкома, распределялись обязанности между его членами. В постановлении, в частности, говорилось, что «ближайшее руководство» «проведением в жизнь новой экономической политики РСФСР и укреплением и развитием ее основ в области» должно быть поручено Батиеву на время его пребывания в городе Усть-Сысольске». 13 октября Батиев участвовал в заседании Коми ОК РКП(б), посвященном партийному и советскому строительству в области.

Но вскоре, 24 октября, председатель зыроблчека Липовский получил донесение от Колыхматова, который, сообщив о беспорядках в представительстве, потребовал отправить Батиева в Москву: «Поскорей гоните его в шею сюда, а то нам без него трудно работать… Все ссылаются на Батиева…» 7 ноября Колыхматов писал Липовскому: «Работу вести в комиссии невозможно, в особенности без тов.Батиева, ибо здесь без него ничего не разберешь и не найдешь концов». Выявившиеся недостатки в работе представительства были таковы, что его сотрудники пали духом. «По слухам, — писал Колыхматов, — Батиев… сюда… не приедет, т.к. его ждет здесь арест, есть уже ордер на право ареста Батиева, а также и Молодцовой, которая до сих пор какими-то судьбами на свободе, хотя и она в представительстве лишь только стул давит и ничего не делает, да вообще никто ничего не делает, потеряли головы, каждый день новости, кто травится, кто давится… Пьянство все продолжается своим чередом… Комиссар обсобеса т.Багин пьянствует здесь вовсю,…даже был однажды в пьяном виде задержан городской милицией, откуда его пришлось представительству выручать…» «Как быть, сообщать в ВЧК или нет?»

15 ноября 1921 г. Батиев был исключен из партии, 16 ноября снят со всех должностей. Отстранены от должностей были Молодцова и Елфимов. Примечательно, что следствие как таковое еще не началось, а Батиева уже заранее сочли виновным во всем, что творилось в представительстве и даже в том, чего там не происходило, а лишь утверждалось в письмах исчезнувшего Савченко. Вероятно, в поспешности, с которой последовало наказание, не последнюю роль сыграли неприязненные отношения, сложившиеся у Батиева со многими руководителями области.

Во второй половине ноября Батиева отправили в Москву разбираться с делами в представительстве. Он первым делом потребовал от ревизионной комиссии… отчета о ее работе! Рассерженные члены комиссии сообщили обо всем в экономическое управление ВЧК «и после этого, — как сообщал Колыхматов, — получили шифрованную телеграмму, согласно постановления обкома РКП, об аресте тов.Батиева». Последний был посажен под домашний арест, а после сдачи дел новому представительству его отправили во внутреннюю тюрьму ВЧК, на Лубянку.

Высокие заступники

На Лубянке Батиев просидел два с половиной месяца. Скоро стало ясно, что свалить все неполадки в работе Коми представительства на одного Батиева не удастся, а многие обвинения вообще не имели под собой оснований. Не исключено, что те «наркомы», о которых упоминал Савченко, не желали, чтобы их имена в какой-либо связи фигурировали на судебном процессе. Да и областное руководство могло опасаться, что суд, чего доброго, отметит и их ответственность за деятельность представительства и сложившееся в нем положение (особенно, если следствие и суд будут проходить в Москве, а не в области, «под крылышком» местных вождей). Но не поэтому ли уже на II областной партконференции в январе 1922 г. решено было просить передать следствие по делу и арестованного Батиева областным органам?..

В результате заступничества Секретариата ВЦИК и Наркомнаца в феврале 1922 г. Батиева выпустили из тюрьмы под поручительство Енукидзе, Карклина, членов Коллегии Наркомнаца Павловича и Клингера, и до мая 1922 г. он работал в Совете национальностей Наркомнаца заместителем заведующего отделом нацменьшинств. Елфимов остался в представительстве, правда, уже не как один из его руководителей. В его письме, адресованном жене и отправленном из Москвы в Усть-Сысольск 23 апреля 1922 г., есть любопытная информация: «Судить ничего не будут… Енукидзе надавил кнопку, а также Карклин… Здесь политика такова: замять это дело, но Батиев, кажется сядет вторично и тогда, конечно, ему не сдобровать… Ходили к Сталину — он теперь секретарь Цека партии и обещался по возможности снабдить нас и ускорить дело… Он принял хорошо, так что можно надеяться, что какую-нибудь помощь да окажет». В начале августа Елфимов писал из Москвы: «Был в Московском трибунале… Я пока не боюсь, обвинений особенных нет, да и не может быть. Сорвачев (В.И.Сорвачев, новый председатель Коми представительства — авт.) говорит, что нам бояться нечего. Он, наверное, как свидетель, будет говорить в нашу пользу». В другом письме: «Пока не унываем. Сорвачев говорит, что ерунда». Ссылка на Сорвачева весьма показательна: если даже он, особенно остро конфликтовавший с Батиевым, намеревался свидетельствовать в пользу бывших членов представительства, то можно полагать, что усилия по улаживанию «дела» предпринимались действительно мощные.

Из ВЧК дело по постановлению Президиума ВЦИК было передано в Верховный трибунал ВЦИК, оттуда — в Московский трибунал, где следствие тянулось до конца года, менялись следователи… В конце концов следователь Розов Батиеву, Молодцовой и Елфимову «определил 110 статью, а всю буржуазию освободил от суда», — возмущался позднее Батиев (под «буржуазией» он, вероятно, имел в виду Л.Н.Мадатова и кого-то еще). Московский трибунал, однако, это обвинение не поддержал и, согласно постановлению Верховного Трибунала ВЦИК от 27 ноября 1922 г. передал «дело Зырянского представительства» в судебную коллегию Верховного трибунала (11 декабря), а уже на следующий день помощник прокурора Яковлев сообщил свое решение: следствие «произведено недостаточно полно и нуждается в дополнительных следственных действиях», для чего надо «дело передать в Ревтрибунал области Коми на предмет окончания следствия и рассмотрения по существу». 18 декабря 1922 г. дело (1908 листов), выписка и «пакет с вещественными доказательствами, опечатанный сургучной печатью», были отправлены в трибунал Коми области.

Вернулись в Коми область к этому времени и бывшие члены Коми представительства. Батиев в июне 1922 г. приехал в Гам, где тут же взялся за организацию районного союза деревообделочников, затем возглавил областной союз, стал членом облпрофсовета. А.А.Молодцова работала в руководстве Союза работников просвещения. Показательно, что Батиева в 1923 г. избрали делегатом областного съезда Советов.

Эпопея Савченко

Иначе сложилась судьба Н.Г.Савченко. В связи с «делом» Зырянского представительства был объявлен его розыск. 8 июня 1922 г. Савченко вызвали в Батумскую ЧК и взяли подписку о невыезде. На следующий день он скрылся из Батуми. В конце года Савченко, путешествовавший, видимо, под фамилией Григорович, приезжал в Москву, разузнал, что смог, о результатах следствия по «делу». Отправив председателю ВЧК сердитое письмо с заявлением о своей невиновности и обвинениями в адрес «батиевской шайки», Савченко-Григорович решил опять сменить имя.

При бегстве Савченко захватил с собой бланки документов и печать уполномоченного Совета Труда и Обороны и теперь выписал себе документы на имя работавшего в Коми области врача Д.И.Розанова, с которым он был знаком. Под фамилией Розанов беглец поселился под Калугой на железнодорожной станции Балабаново, поступил на работу в больницу. Бог весть, сколько бы разыскивали его чекисты, если бы в начале января 1923 г. в московское ГПУ не поступило донесение от «информатора», сообщившего, что «Розанов» из Балабаново и есть разыскиваемый Савченко. «Савченко все время ходит с наганом и говорит, что если его будут арестовывать, то он уложит и тех, кто его будет арестовывать, и себя. В настоящее время по точным проверенным данным он подготавливается на днях выехать в Польшу…»

Начальник секретной части Московского губернского отдела ГПУ отдал приказ об аресте Савченко-Розанова: «…Взять для этого трех комиссаров, высадку сделать на станции или разъезде весьма осторожно дабы он не получил предупреждения и не скрылся. Предусмотреть все мелочи до ареста Савченко… Обыск сделать в его квартире самый тщательный…» 10 января МГО ГПУ выдал ордер на арест, и в тот же день Савченко был арестован. У него изъяли наган и 17 тысяч рублей (1 рубль образца 1923 г. равнялся 1 миллиону рублей 1920-1921 гг.).

15 января 1923 г. Савченко допросили в МГО ГПУ. Он старался обелить себя и переложить вину на Батиева и других. 16 января было принято постановление по «делу Розанова-Савченко»: «Савченко Николай Григорьевич… совершил совместно с председателем представительства от Зырянской области Батиевым ряд преступлений, выразившихся в расхищении медикаментов и продуктов, закупленных на государственные средства…» Решено было «дело передать в экономчасть МГО», которая 23 января постановила отправить арестованного в Усть-Сысольск. 25 января начальник оперативной части МГО ГПУ распорядился отправить Савченко в Таганскую тюрьму «для следования этапным порядком срочно под усиленным конвоем в гор.Усть-Сысольск». 26 или 28 января дело Савченко было отослано в областной трибунал Коми области, а «арестованный по этому делу направляется этапным порядком», информировало сопроводительное письмо.

Однако несмотря на «усиленный конвой» и «срочность», Савченко до Усть-Сысольска так и не добрался. Более того, когда прокуратура Коми области обратилась в Москву с запросом о Н.Г. Савченко, там начали твориться просто чудеса. 9 июля 1922 г. Главное управление мест заключения (Главумзак) сообщило, что «сведений о местонахождении врача «Розанова Д.И.» — Савченкова Николая Григорьевича не имеется». 18 июля помощник прокурора Московской губернии информировал: «По наведенным справкам Розанов Д.И., он же Савченков Ник.Григ. не проходит и не проходил в регистратуре МГПО (московского губполитотдела — авт.) и ГПУ, а также не значится и по регистратуре главумзак».

18 августа Совет Труда и Обороны обратился к начальнику губотдела ГПУ г.Калуги: «Управление делами просит навести наиточнейшие справки об учреждении его (Савченко — авт.) арестовавшем)». 25 августа из Калуги запрос адресовали уполномоченному губотдела ГПУ по Боровскому уезду: «По полученным нами справкам из Москвы видно, что гражданин Розанов органами дознания Московской губернии и ГПУ не арестовывался, а посему предлагается Вам детальней установить, кем был арестован Розанов, куда последовал после ареста и где находится в настоящее время». 6 сентября в Калугу, а оттуда в Москву были отправлены требуемые «наиточнейшие справки»: «Розанов был арестован кем-то приехавшим из Москвы…»

18 сентября прокуратура Коми области обратилась к московскому губернскому прокурору относительно «недоставления Савченко»: «Прошу принять соответствующие меры в отношении московполитуправления». 21 сентября оперативная часть МГО ГПУ отправила в коми областной трибунал… цитировавшуюся выше переписку по делу Савченко, ничего другого сообщено не было… Куда же исчез Савченко — бежал из-под «усиленной охраны» с этапа? Может быть, с чей-то помощью? Отсутствие Савченко и Мадатова было выгодно тем, кто стремился замять дело: на отсутствующих проще свалить всю вину, и не надо опасаться неприятных разоблачений. Савченко и Мадатова искали еще в 1926 г., но по-прежнему без результата…

Финал

Батиев твердо придерживался убеждения, что «действительно виновные Савченко и Мадатов, они скрываются», в то время как «коммунисты-подследственные все время держали себя хорошо и работают до сих пор в совпартучреждениях». «Если были преступления в представительстве, то я не оспариваю их, ибо точно не знаю, но преступления могли совершать московские нэпманы, пользуясь… доверчивостью коми (национальный признак)». На сходную точку зрения в конечном итоге встал и областной суд.

12 мая 1924 г. ВЦИК специальным постановлением распорядился закрыть дело. 30 мая старший следователь облсуда Н.Стенин подписал постановление, подводившее итог почти трехлетнему следствию по «Делу Зырянского представительства». После перечисления выдвинутых против Д.А.Батиева, А.А.Молодцовой и других сотрудников представительства и иных деятелей обвинений в постановлении делался такой вывод: «Принимая во внимание», что договоры заключались представительством с ведома областных органов власти, «что вино получал и оставлял в представительстве… Савченко, он же им и распоряжался, что деньги и продукты выдавал Батиев учащимся в вузах коми студентам ввиду их бедственного и безвыходного положения, что выдавал сотрудникам жалование и суточные в размере, превышающем существующие тогда нормы ввиду того, что в это время сотрудники не снабжались НКП (наркомпродом — авт.) пайками ввиду отсутствия продуктов, Батиев вынужден был прибавить жалование, что было известно ревкому области, каковым были приняты счета. Печать была заказана Батиевым с разрешения ревкома и находилась у него, что было также известно и ревкому; что поступки Молодцовой и Елфимова были совершены ввиду неопытности в делах; что по сему делу главные обвиняемые — Мадатов Лев Николаевич, Савченко Николай Григорьевич и Зверева Валентина Егоровна скрылись от следствия и суда…», дело следует представить в суд на прекращение с учетом ряда амнистий.

2 июля 1924 г. на заседании уголовного отдела коми облсуда под председательством С.А.Захарова было решено: «Настоящее дело, в силу амнистии от 4 ноября 1921 года, 2 ноября 1922 года, 17 августа 1923 года и постановления ВЦИК от 12 мая 1924 года в отношении обвиняемых Батиева, Молодцовой, Елфимова, Коканина, Томашевского, Ошмяна, Удоратина, Попвасева и Никитина дальнейшим производством прекратить; дело же в отношении Савченко, Мадатова и Зверевой впредь до их розыска… приостановить…»

Так закончилось «дело» Зырянского представительства. Судьбы ведущих сотрудников Коми представительства сложились по-разному. А.А.Молодцова в 1923-1925 гг. являлась ответственным секретарем Союза работников просвещения, затем заведовала культотделом Коми облпрофсовета, позднее работала в городских и областных органах компартии, прожила долгую жизнь и скончалась в 1979 г. В.Х.Елфимов работал на разных должностях, в том числе заведующим Печорским окружным отделом наркомзема в с.Усть-Уса, после годичного обучения на курсах в Москве стал директором Петруньского оленьсовхоза. В 1937 г. снят с этой должности, год находился под следствием в Сыктывкаре, был исключен из ВКП(б). В 1941 г. его восстановили в партии. Умер он в 1945 г. Д.А.Батиев в 1924 г. вновь был принят в партию (кандидатом), но прежних высот уже не достиг. Летом 1924 г. он возглавил Общество изучения Коми края, затем стал руководить также областным краеведческим музеем. Впереди у него были повторное исключение из партии, новое раздувание «дела» Зырянского представительства, хлесткий термин «батиевщина», прочно укоренившийся во всех научных трудах, обвинения в буржуазном национализме, контрреволюционной и антисоветской деятельности и даже фашизме (!), три приговора, лагеря и расстрел…