Рэмбо: первая кровь

Приезд американца в первые месяцы вызвал в Дону тихий переполох. За приезжим прочно закрепилась клички «Рембо» и «Террорист».

Ни видом, ни поведением новый житель села этих кличек, конечно, не заслуживал.

Но сам факт его приезда убедительно свидетельствовал: дело нечистое. Не может обитатель благополучной страны так вот запросто приехать в нищую российскую деревню. «Допрыгаемся, взорвет этот американец сельсовет. А потом его только и видели», — судачили на автобусной остановке бабы.

Первые вылазки американца в свет лишь подлили масла в огонь. Вильям взялся за ремонт домов, строительство печек одиноким бабушкам, многодетным семьям. Материалы покупал сам. Сноровку показывал чисто деревенскую. И денег за работу не требовал ни с кого.

Тут уж слепому стало понятно: шпион, не иначе!

Но слухи слухами, а самые внимательные донцы заметили: у Вильяма не только молоток и топор из рук не выпадают: он еще и варить металл может.

Сварщик в любой деревне — фигура! В Дону же давно нет ни сварочной установки, ни соответствующих специалистов. С пустяковой поломкой мужикам приходится ехать в райцентр.

Вильяма зауважали. Но по-настоящему «своим» он стал после того, как пролил на донской земле первую кровь.

Все началось с того, что пару месяцев назад, в лютый мороз, у энергетиков, устанавливавших в деревне столбы под электричество, «полетел» бур. Потребовалось срочно заварить треснувшую лопасть. Тогда и вспомнили об американце.

Вильям мужикам в помощи не отказал. Но, когда, перед началом сварки, он стал «болгаркой» зачищать поверхность бура от ржавчины, старенький диск раскололся на куски. Осколки со свисток разлетелись в стороны. Один рассек Вильяму лицо.

Сварщик только утерся. Несмотря на кровоточащую рану, он ловко заварил бур. И лишь потом, сложив инструмент, принял и похвалу, и первую медицинскую помощь.

Местный кочегар, рассказывая мне эту историю, с гордостью подчеркнул: «Вот он, какой геройский мужик, наш американец».

Сказал так, будто сам принимал участие в зачатии или хотя бы воспитании Вильяма.

Форест Гамп

Между тем народ, называвший американца в первый дни знакомства именем киношного героя Сильвестра Сталоне, по большому счету оказался прав. С биографии таких ребят, как Вильям Майк Вуд, Голливуд в свое время, наверное, и лепил нетленный образ Рэмбо.

И не только Рэмбо.

Вильям родился в крохотном городке на юге штата в семье фермера. Иллинойс, между прочим, это не только промышленный Чикаго. Это кукурузно-пшеничный пояс Америки и ее закрома.

В конце 60-х годов прошлого века молодым человеком Вуд уехал из своего городка в воюющий Вьетнам. Это было его решение. К моменту призыва на военную службу Вильям был женат и имел троих детей. С таким богатством в армию не берут даже в Китае.

Но семейная жизнь, увы, не сложилась. Супруги решили разойтись. И все же Вильям вполне мог, выражаясь на сленге нашей молодежи, «закосить» от службы. Бывшая супруга Вильяма, видимо, сохраняла к нему теплые чувства, а потому была готова, «разбежавшись», официально не расторгать брак, чтобы Вильяма не взяли на войну.

Но Вуд решил иначе.

Во Вьетнаме он служил в разведывательном отряде морской пехоты США. По собственному признанию, он испытал все: и малярийный туман вьетнамских болот, и свинцовый ужас мангровых джунглей, и гибель товарищей. Воевал он храбро и не был обойден наградами. А потом, по возвращению героя в Америку, жизнь обернулась еще одним классическим киношным сюжетом. Кстати, американский кинематограф снял на этот сюжет тонкий и жизнеутверждающий фильм «Форест Гамп». Он о том, как Америка встречала ветеранов Вьетнама: равнодушием, непониманием, а то и откровенными плевками в лицо и криками: «Убийцы детей».

Но «Форест Гамп» — это фильм еще и о том, как потерявший ноги и веру солдат находит успокоение и свое счастье в этом мире.

Вильям вернулся домой на собственных ногах. Впрочем, это ничего не значило. Внутри было пусто, говорит он. Пустоту ветеран Вьетнама начал заливать спиртным.

Рассказывая об этом времени, Вуд откровенен по нашему:

— Основную часть жизни я тогда проводил в барах, напиваясь до полусмерти. Вскоре виски перестало спасать, и я переключился на наркотики. Сначала на легкие, а, в конце концов, стал колоться «винтом» — самой страшной химической «дурью», которую изобрела Америка. Говорят, сегодня он уже есть и в России. Считается, что соскочить с «винта» практически невозможно. А у меня это продолжалось не год и не два. В своем городке и графстве я стал чем-то вроде пугала. Я чувствовал приближение конца. Но уже ничего не мог поделать. И тут произошло что-то вроде чуда. В тот вечер я возвращался на машине домой из бара в обычном своем состоянии, то есть почти невменяемый. На дорогу выскочил ребенок. Я еще успел вовремя повернуть руль и избежать столкновения. Но когда вошел в дом, от пережитого ужаса меня так начало трясти, что я упал на пол и стал молить Бога помочь мне. Я вырос в католической семье, где чтили религию. Но сам не слишком интересовался всем этим. А тут я понял, что помочь может только Он.

Вильям не даром оговаривается: «произошло что-то вроде чуда». Наутро, рассказывает он, его так же ломало, как и раньше. Организм исступленно требовал наркотиков. Волшебства не случилось: болезнь никуда не ушла. Чудо было лишь в том, что теперь он верил: Это можно преодолеть.

В один день Вуд перестал пить, курить и колоться. Чтобы занять себя и удержать в новой жизни, он стал волонтером «Скорой помощи». В маленьких американских городках есть такие чудаки, которые, помогая медикам, несут дежурство на личных машинах. Диспетчер сбрасывает им на пейджер сообщение: «Необходимо доставить того или иного больного в больницу». И они бесплатно выполняют эту работу.

Со временем дежурства на «Скорой» Вильяму стало не хватать. Тогда он в устроился добровольным помощником в полицию. Выздоровление шло медленно. Но еще труднее окружающие Вуда люди привыкали к мысли, что бывший пьяница и наркоман стал другим человеком. И все же доверие возвращалось, вспоминает Вильям. Пришел день, когда даже полиция стала доверять ему автомобиль с «мигалкой» для патрулирования отведенного района.

В 1992 году Вильям Майк Вуд впервые побывал в России в качестве туриста. Увиденное в те по настоящему тяжелые для нашей страны дни так потрясло американца, что после выхода на пенсию он решил приехать в Москву и просто помогать людям конкретной работой. В течение двух лет Вильям безвозмездно работал в одной из детских больниц Москвы. Итог тех его трудов — площадка для отдыха и занятий спортом больных детей.

Затем были первые поездки в Коми.

— Я тогда по настоящему полюбил Россию, — просто и без пафоса говорит он. — Я словно вернулся в детство, в пятидесятые. У нас тогда тоже часто выключался свет, туалет был на улице, а ребятишек бабушки купали в тазиках. Но при этом мы ходили в гости без повода, помогали друг другу, вечерами вели долгие разговоры у огня. Все это я нашел в российском селе. И однажды решил: останусь здесь навсегда.

Печки-лавочки

Дон Вильям выбрал не из-за ласкающего слух названия. Это знакомые, которых у него в республике уже немало, подсказали: здесь его помощь нужнее всего.

Вуд хочет помогать тем, кто нуждается. В этом и есть его главная корысть.

Этот представитель самой рационалистичной нации мира рассуждает сегодня, так, что иногда хочется спросить себя: «Где же все-таки мы, а где Америка?»

— Я большую часть жизни думал, что счастье, это когда ты имеешь большую черную машину, большой дом, много долларов, — говорит он. — Все это у меня было. Но по-настоящему счастливым я стал лишь сейчас, когда могу возвращаться домой после тяжелой работы, когда затапливаю печь и начинаю думать о том, что предстоит сделать завтра. Я вижу, как в селе тает ледок недоверия ко мне. Люди приходят уже не просто за помощью. Они предлагают мне взять у них картошку: «Вильям, мы же видели, ты весной не успел посадить». По очереди зовут меня мыться в их бане. Среди американцев я, наверное, единственный, перепробовавший такое количество бань. А иногда ко мне приходят просто за сочувствием: «Вильям, что мне делать? Я умираю от водки. Вот ты говоришь, что тоже пил. Неужели от этого можно вылечиться? Тогда я разговариваю с ним…»

Сила не слов даже — Вильям пока с трудом говорит по-русски — сила его примера и духа, обязательно дадут всходы в таежном селе. Как они уже дали всходы в родном городке Вильяма. Пораженные преображением земляка и его рассказами о России, жители городка несколько лет назад создали специальный фонд помощи России и поручили Вильяму распоряжаться им.

Он, конечно, крохотный, этот фонд. Крохотный, на фоне гигантского иллинойского элеватора, олицетворяющего сытость Америки. Перед отъездом Вильяма на постоянное место жительства в России, корреспондент чикагской газеты сфотографировала Вуда на фоне этого самого большого в мире элеватора. Получилась графическая метафора: «Вильям уезжает из царства сытости в царство нужды».

Но вот на фоне трудностей, которые переживает спившийся и потерявший надежду Дон, этот «фонд душевности одноэтажной Америки» невероятно огромен.

Меньше чем за год Вильям с помощью денег земляков сумел помочь четырем десяткам нуждающихся семей в Дону и окрестных деревеньках. Кому-то починил крыльцо, кому-то, сложил новую печку, кому-то даже приобрел корову, на которую многодетная семья никак не могла скопить денег.

Золото Шлимана

Обычно Вильям никому не помогает деньгами: такой у него принцип. Конечно, случаются исключения. Но нет исключений из другого, жестокого правила, что он установил для себя буквально через месяц после приезда в Дон.

— Как-то ночью ко мне пришел человек с просьбой о помощи: у него заболела жена, срочно нужны были деньги, чтобы отвезти ее в больницу. Ситуация отчаянная, а я вынужден был отказать ему. Мне говорили, что по ночам он продает односельчанам «Трою». Я же дал себе слово — никогда не помогать людям, убивающим себе подобных.

Когда-то археолог-любитель Шлиман нашел то, что до него не могли найти лучшие ученые мира: золото легендарной Трои, разрушенной ахейцами. Его находка стала символом удачливости на все времена.

Но вряд ли стоимость уникальной коллекции Шлимана сегодня сопоставима с фантастическим богатством, которое удачливые создатели современной «Трои» заработалина нищем российском селе. Эта новая «Троя» наповал выкашивает деревни, принося миллионные барыши создателям.

— Я не могу понять, почему сами люди и российские власти не могут поставить заслон массовым убийствам сельских жителей? — сокрушается Вильям.

А мне на память почему-то приходит момент недавнего бесплодного обсуждения «троянского вопроса» в Госсовете Республики Коми, где один из депутатов со смехом заявил коллегам: «Мы не должны лишать народ последней радости».

Похоже, между тем депутатом и народом, который он пытается представлять, расстояние куда большее, чем между одноэтажной Америкой и бревенчатой Россией.